Прежде мне неоднократно приходилось оценивать финансо­вую составляющую пенсионной проблемы возрастной группы «45+». Попробую сделать это еще раз.

Исходная величина этой группы — почти 500 тысяч человек, из которых более 100 тысяч в пенсии, увы, уже не нуждаются. Проведем короткое и чрезвычайно грубое оценочное рассужде­ние. Если предположить, что русскоязычная община составляет миллион человек, возраст которых равномерно распределяется по шкале от нуля до восьмидесяти лет (это немного противоре­чит утверждению, что средний возраст иммигрантов на момент приезда — 45 лет, но мы пренебрежем этим обстоятельством), «годовой слой» составляет 12 тысяч человек. Формально предпо­ложим, что ни один иммигрант не умирает, не дожив до 80 лет, и не доживает до 81 года, иными словами, за год умирает один «го­довой слой», то есть те же 12 тысяч человек. Остается оценить продолжительность действия этой модели смертности; посколь­ку, как уже упоминалось выше, основная масса иммигрантов приехала в 1989—1993 годах, она действует не менее десяти лет. Предположим, что до настоящего времени умерли 120 тысяч иммигрантов; в таком случае в группе «45+» остается 380 тысяч че­ловек. По очень грубым оценкам, которые я не стану здесь обос­новывать ради экономии места, примерно 190 тысяч из них уже на пенсии и еще около 90 тысяч достигли 60 лет; назовем эту группу завершающей свою трудовую карьеру. Следовательно, около 100 тысяч иммигрантов из группы «45+» моложе 60 лет и все еще активно работают, правда, лишь немногие из них моло­же 55 лет.

Теперь несколько слов о работающих членах группы «45+», численность которых равна примерно 190 тысячам человек. Предположим, что новая дополнительная дотация брутто на каждого из них составит 1000 шекелей (всего 1000!) в каждый ме­сяц их пенсионного возраста. В рамках нашей модели — с учетом разного пенсионного возраста для мужчин и женщин — речь идет примерно о 15 годах дотации (или чуть больше), скажем, о 180 ме­сяцах. В денежном выражении это 180 тысяч шекелей на челове­ка, а всего — 34,2 миллиарда шекелей; допустим, что в капитали­зированном виде эта сумма сожмется до 120 тысяч шекелей на че­ловека; значит, всего потребуется 22,8 миллиарда шекелей. Разу­меется, нет необходимости отчислять эту сумму немедленно, но и тянуть с этим невозможно — иначе «поплывет» капитализационная экономия. Примем, что ее надо отчислить или собрать в тече­ние пяти лет — или (альтернатива) отчислять номинальные 2,28 миллиарда в год.

Если предположить, что нынешние пенсионеры получат ту же надбавку, им придется выплачивать ежегодно еще 2,28 милли­арда; эта сумма будет уменьшаться (увы, довольно быстро) по ме­ре естественной убыли пожилых иммигрантов.

Итого — требуются миллиарды, которые еще предстоит пра­вильно сосчитать.

Напомню, речь идет всего лишь о добавке в одну тысячу ше­келей в месяц, которую надо еще увязать с действующим законо­дательством, чтобы она ни с чем не «сократилась»; мы даже не пы­тались распространить ее на неимущих коренных израильтян — это удвоило бы необходимую сумму. Правда, мы не учли эконо­мию, обусловленную тем, что обеспеченные иммигранты не полу­чат добавку, но подозреваю, эта экономия невелика.

Первое, что следует сделать, если всерьез заняться пенсион­ной проблемой возрастной группы иммигрантов «45+», это изба­виться от грубых моделей, вроде предложенной выше, и соста­вить точную карту возрастных групп русскоязычной общины, включая, насколько возможно, перекрестные данные о детях и других родственниках. Эта карта должна обеспечить нас точными цифрами, позволяющими рассчитать любую дотационную мо­дель. Исследователь должен знать, сколько иммигрантов всех возрастных категорий приехали в любом году; сколько и в каком возрасте умерли. Имея эти данные, несложно подготовить ком­пьютерную программу — аппликацию к какой-либо базе данных, которая вскроет все необходимые разрезы, в том числе проекции на будущее.

Разумеется, это только начало, следующий этап — глубокое (впрочем, нас интересует лишь функциональная, а не юридичес­кая или историческая сторона дела) штудирование социального, прежде всего пенсионного, законодательства Израиля и ряда дру­гих стран, а также сопутствующих областей знания, релевантных для данной проблемы. Параллельно следует изучить практичес­кую пенсионную проблематику Израиля, включая систему посо­бий и дотаций, деятельность Института национального страхова­ния (Битуах Леуми) и характер использования его многомилли­ардных страховых активов. Следует также проанализировать ре­левантные детали недавней реформы финансового рынка, обсто­ятельства, связанные с жизнью и статусом миллионов израиль­тян, прежде всего пожилых людей, не имеющих иных доходов, кроме пособия по старости, а заодно и более молодых людей, не имеющих пенсионных программ или имеющих лишь символиче­ские накопления. Необходимо построить рациональный соци­альный прогноз пенсионного будущего для всего населения Из­раиля и, кроме того, выяснить, до какой степени неимущие изра­ильтяне рассчитывают в старости на помощь родственников или иные негосударственные источники.

Лишь после этого можно попытаться разработать серьезные, аргументированные, выдерживающие критику предложения по решению пенсионной проблемы иммигрантов возрастной груп­пы «45+», предусматривающие также хотя бы частичное реше­ние общеизраильских проблем пенсионного обеспечения. Эти предложения должны опираться на четкие социологические модели, соответствовать жестким временным рамкам и лоббиро­ваться в реальном времени — значительная отсрочка, как мы ви­дели, сделает их почти бессмысленными. Грубые расчеты пока­зывают, что уже к 2010 году демографическая картина столь сильно изменится, что потребует несколько иных решений, а в 2015 году ее уже не следует ставить в нынешнем виде — в группе «45+» останутся лишь пенсионеры. Бюрократическое отношение к делу может легко его погубить — впрочем, как и попытка неква­лифицированного, бессистемного подхода. Значительная часть стареющей русскоязычной общины Израиля не может ждать еще десять лет.

В связи с изложенным я уже не раз предлагал объявить пен­сионную проблему возрастной группы иммигрантов «45+» серь­езным исследовательским проектом, который следует обеспечить финансированием в жестких временных рамках. Для этого необ­ходимо объединить усилия всех, кто занимается этой проблемой, хотя бы в техническом или организационном плане. Пока что воз и ныне там.

В заключение я вынужден еще раз повторить, что русско­язычная часть Израиля — это неэргодический, принципиально неустойчивый социум, который живет по иным временным за­конам, чем общеизраильский или, скажем, японский и др. Из этого следует простой, но важный вывод: стандартный диахро­нический метод, механически сравнивающий параметры рус­скоязычной общины сегодня и, например, десять лет назад и ус­танавливающий «ухудшение» или «улучшение» по тем или иным показателям в сравнении с реалиями десятилетней давности, не­корректен, более того, часто не имеет смысла. Даже если предпо­ложить, что израильское общество изменилось за это время не­значительно, — не совсем корректное, но иногда рациональное приближение к действительности, — русскоязычная община за­ведомо изменилась, более того, реструктурировалась, трансфор­мировалась до неузнаваемости. Поэтому стандартные социоло­гические расчеты к ней неприменимы, а то и просто безадрес­ны — из-за низкой релевантности или бессрочного выбытия ад­ресата. Они адресованы прошлому, а лечить нужно настоящее ради будущего.

евреи, Израиль, иммигранты, пенсия, русские