Сын Шапиро крестился. Раввин упрекает старого Ша­пиро:
—  Если в один прекрасный день Господь вас спросит: «Как ты мог допустить, что твой сын крестился?» — что ты ему ответишь?
— Ну, я отвечу: а Ваш сын?

Страховой агент, еврей, решил креститься. Битый час не выходит он от священника. Наконец, обливаясь потом, появляется в дверях.
— Ну как, — спрашивают у него, — совершил таинство крещения?
— Нет, зато я успел его застраховать.

Оппенгейм вдруг решает креститься. Все в недоуме­нии.
—  А что мне оставалось делать? — оправдывается Оп­пенгейм. — Мой лучший друг перешел в христианскую ве­ру и теперь не желает общаться с евреями.

Вот какая история действительно произошла в Берли­не. Христианка-ассистентка спрашивает своего профес­сора:
— Господин профессор, вы католик?
— Нет, я еврей. Разве вы этого не знали?
—  Знать-то я знала, но я думала, что все евреи — като­лики.

Чиновник иудейского вида, с картавым выговором, от­дыхая на водах, подружился с горбуном-профессором. Перед самым отъездом он говорит, таинственно понизив голос:
—  Господин профессор, вам я могу в этом признаться: по происхождению я еврей.
—  Отвечу вам доверием на доверие, — говорит профес­сор. — У меня на спине горб.

Аронсон, только что крестившийся, встречает раввина. Ему очень неловко.
—   Это всего лишь формальность, — оправдывается он, — ведь внутри-то я остался евреем.
Раввин разглядывает его поверх очков и удивленно го­ворит:
— Ну, а внешне?

Берлин, еврей, крещение, профессор, раввин