Иегуда Амихай (1924 — 2000). Стихи


Иегуда Амихай (1924 - 2000). Стихи

Иегуда Амихай, один из ведущих современных израильских поэтов, родился в 1924 году в Вюрцбурге (Германия), в религиозной семье. У него было два родных языка — иврит и немецкий.

Вместе с родителями Амихай прибыл в Израиль в 1935 году. Закончил религиозную среднюю школу и в годы Второй мировой войны служил в Еврейской бригаде британской армии. В 1948 году во время Войны за независимость воевал в частях Пальмах.

Амихай изучал литературу и иудаизм в Еврейском университете. Преподавал во многих университетах и учебных заведениях в Израиле и за границей.
Широко известны стихи Амихая, переведенные на 33 языка. Он также автор двух романов, сборника коротких рассказов, трех книг для детей и нескольких пьес. Лауреат премии Бялика (1976) и премии Израиля по литературе(1982). В 2001 году его стихи включены в число 100 наилучших произведений современной еврейской литературы.

* * *

Тело — причина любви,
а потом — крепость любви,
а потом — тюрьма любви,
но когда человек умирает,
любовь выходит из него на свободу,
и как много её,
словно сломалась машина удачи,
и враз посыпались из неё,
звеня, все монеты
всех поколений счастья.

Перевод А. Воловика

СЛАВА ТВОЯ

(Из песнопений к Дням Трепета)

В великом молчаньи я ниву свою пашу, и беззвучен мой крик.
Побывал я в огне и воды прошел, но мир остается велик.
Ни в Иерусалиме, ни в Риме Его не нашел. По-прежнему Он незрим.
Вряд ли Он прячется в Мекке, и тщетно взывать: Ау, Элохим!
Вот она — слава Твоя…

Создатель Всего лежит на спине, как механик, под этим Всем.
Он вечно занят срочным ремонтом какой-нибудь из систем.
Я мечтал увидеть Его лицо, в глаза заглянуть, но, увы —
вижу только подошвы сандалий вместо Его головы.
Вот она — слава Его…

Даже деревья (возможно, и камни) выбирают себе царя.
Тысячу раз начинал я сначала, но жизнь проходила зря.
В конце длинной улицы нас сортирует Некто в платье простом:
«Этот, и этот, и этот, и этот…», на всех указуя перстом.
Вот она — слава Его…

Мне в античных скульптурах нравится то, что они не имеют рук.
О. если б и я без подвигов жил, разорвав их порочный круг.
Желтую майку — кольчугу мою — сними, и утри мне пот.
Я сражался, как рыцарь, во всех боях, пока не иссяк завод.
Вот она — слава моя…

Дай отдохнуть своим мыслям, что бредут по моим следам.
Они устали, в них ценности нет, я задешево их отдам.
Но стоит тебе холодильник открыть… На тебя упадет его свет,
И как отблеск иного мира — твой мерцающий силуэт…
И это — слава твоя!
И это — слава моя!
И это — слава Его!

Перевод И. Розовского

ЛЖИВАЯ ПЕСНЬ В СУББОТНИЙ ВЕЧЕР

Однажды в субботний вечер, летом, —
к небу восходили молитвы и запах съестного,
крылья ангелов шелестели над миром, —
я, ребенок, впервые солгал отцу —
сказал ему: «Я был в другой синагоге».

Поверил ли он? Не знаю.
Но обман был сладок в устах моих.
И во всех домах в тот вечер
субботние песни звучали как ложь,
ложь, пропетая ради услады.

И во всех домах в тот вечер
погибли ангелы — как мошки в огне свечи.

А влюбленные, прижав губы к губам,
дули друг в друга и, словно шарики, взлетали,
а после — лопались.

И с тех пор обман сладок в устах моих,
и с тех пор я всегда хожу в другую синагогу.
А отец, умирая, отплатил мне ложью за ложь.
«Ухожу в другую жизнь», — сказал он мне.

Перевод А. Графова

ОСТАНОВКА АВТОБУСА

Автобус, который доставит меня
к моему дому, тебя отвезет от него.
Мы никогда не увидимся.

Жестяная бирка,
на которой обозначен номер,
будет звенеть сквозь ветер,
словно сердце мое.

Перевод С. Гринберга

* * *

Мы любили тут. Действительность была уловкой.
Как раненая, пресса издавала вой.
За буквами газетных заголовков
мы прятались вдвоём с тобой.

Из новостей передавали что-то
и будто в воду канули слова.
Рычавшие подались на охоту,
рыдавшие — на поиски родства.

Лихим достались лучшие места,
влюблённым оставалась их мечта,
в стаканы чайных дам закапала тоска.

Застыли в ожидании войска,
навек они захвачены войной
и не вернутся никогда домой.

Перевод Я. Лаха

Стихи в переводе А. Графова

КАПЛЯ МИЛОСТИ

Порой Иерусалим — город ножей,
Но, хотя надежды на мир слишком остры,
Им не разрезать тяжелейшей действительности,
И они притупляются или ломаются.
Церковные колокола изо всех сил вызванивают
Спокойные, легкие звуки,
Но они становятся тяжелыми,
Как если бы ломом дубасили по миномету.
Тяжелые, заглушенные, раздавленные звуки.
А хазан и муэдзин пытаются петь сладкими голосами,
Но в конце концов вырывается острый вопль:
Господь наш, один на всех, единый наш Боже,
Мир приумножь, нож, нож, нож…

Перевод В. Лазариса

Любовь к стране

В нашей стране есть провинции памяти
и есть округа надежды.
Их обитатели давно смешались друг с другом.
Так те, кто идёт с похорон,
смешиваются в переулке со свадебными гостями.

Это красивая страна.
Даже враги, что ее окружают,
украшают её: их оружие сверкает,
как драгоценное ожерелье на смуглой шее.

Эта страна — подарок, посылка от предков,
перевязанная верёвкой туго, до боли.

Это маленькая страна.
Она вся во мне уместилась. Если ливень
смывает где-то слой плодородной почвы,
во мне обнажаются детские страхи.
Волны озера Киннерет всегда плещут
о каменистый берег моей памяти.
Я закрываю глаза и становлюсь страной:
холмами, долинами и морем.
Всё, что случилось с ней, я вспоминаю за секунду —
так человек вспоминает всё в момент смерти.

На горе Сион пастух-араб искал козленка

На горе Сион пастух-араб искал козлёнка.
На соседней горе я разыскивал сына.
Оклики арабского пастуха над долиной
встретились с зовом еврейского отца, рождая
двуязычное эхо.

Мы с пастухом боялись, что ребёнок и козлёнок
попадут в круговорот, о котором поётся
в страшной песенке про одного козлёнка.

Поиски беглецов счастливо завершились:
мы нашли их обоих в кустах.
Наши голоса, летавшие над долиной,
вернулись к нам, смеясь и рыдая.

Поиски козлёнка в таких горах
когда-то дали начало новой вере.

Из цикла четверостиший «Прямые углы»

14.
Разлука скрыта в узорах на старом резном сундуке.
Жизнь моя — птичий маршрут на карте судьбы, в уголке.
Моё имя выткано с краю на небе, как на платке.
На лице моём блики других лиц, как лунный свет на реке.

19.
Под горячим дождём, в темноте, несчастье цветёт в саду.
Ты второю придёшь к черте. Я первым приду.
Там, в смерти, мы станем друг другом, чтоб играть у всех на виду —
в высоком окне, на белой луне, в светлом детском году.

22.
Как рубаха Иосифа, полосата судьба моя.
Её скроил мне отец. Из неё уже вырос я.
Швы судьбы разошлись, бахромою стали края.
Предки теснятся во мне, как в Книге Бытия.

Из цикла «Павшим на войне: песни скорби»

День поминовения павших. В этом дне
смешаны все твои потери.
В нём — друзья, что остались на войне,
и та, что жива, но не вернётся к тебе.
История, скуповатая хозяйка,
хранит в одном дне и праздник, и боль, и жертву.

О, мир сей сладок, словно кусочек хлеба,
размоченный в чае с молоком для Бога,
жестокого библейского Бога, лишившегося зубов.
Зачем плакать, зачем звать на помощь?
За всем этим таится великое счастье.

День траура, горькая соль. Он приходит
как девочка с чёрным бантом и цветами.
В этот день мы, мёртвые и живые,
ходим между могилами по дорожкам,
ступаем глядя под ноги, осторожно,
как дети ступают по битому стеклу.

Мой отец

Память о моём отце
завёрнута в белую бумагу,
словно ломтик хлеба,
что берут с собой на работу.

Как фокусник достаёт из шляпы
всякую смешную живность,
так из своего тщедушного тела
отец извлекал любовь.

Его руки, как щедрые потоки,
несли в мир добро.

Диаметр бомбы

Бомба, что взорвалась, была плоской и круглой,
диаметром сантиметров тридцать.
Радиус поражения был семь метров,
и в этом радиусе остались лежать
одиннадцать раненых и четверо убитых.
Есть и другой круг, гораздо шире,
это круг времени и боли,
в нём — кладбище и две больницы.
А молодая женщина похоронена
в том городе, где она родилась,
километров за сто отсюда.
И это чудовищный круг.
Где-то в далёкой стране, у моря,
одинокий мужчина оплакивает её смерть —
и круг расширяется, охватывая весь мир.
Не хочу вспоминать про плач сирот, который несётся
к Божьему престолу и выше —
туда, где нет круга и нет Бога.

Железная дверь растает, за нею будет вечер

Железная дверь растает, за нею будет вечер.
Спасение близко, но мы его не видим,
как дерево не видит свои корней.

Рука помнит, как вытирала слёзы, и теперь
вытирает сухую щёку и чистый стол.

Рука выбивает пыль из ковра, хотя знает,
что сама она пыль и прах и возвратится в прах.

Кипарис перед домом, женщина под кипарисом.
Так будет всегда, и не спрашивай, почему.
И не заглядывай за лицо: увидишь бездну.

Вечная жизнь? Я хожу за ней следом

Вечная жизнь? Я хожу за ней следом,
как ученик за Сократом,
внемлю её наставленьям,
говорю ей: да, всё верно.
Заповеди твои благи,
суды твои справедливы.

Земная жизнь? У меня она похожа
на Венецию: где у других переулки,
камень или асфальт, там у меня любовь —
тёмные воды любви в каналах страсти.

Молчание, крик? Я — как рог-шофар:
свой единственный крик я храню в себе,
ожидая Судного дня.

Мои грехи? Я — словно Каин:
изгнанником и скитальцем стал я на земле,
совершив короткий, как вспышка молнии, грех.

Твои ладони, наше дыханье, моё сердце?
Огненная надпись на стене? Здесь я невежда:
не умею чертить такие надписи,
не хочу их читать.

Голова моя, словно подсолнух,
клонится вслед за солнцем и за судьбою
туда, куда уходит солнце,
куда уходим мы.

Усталые люди

Усталые люди приходят в свои дома.
Вокруг, как открытое море, — ночь.
Во сне они обнимут тех, кто рядом, так,
как никогда не обнимут их днём.
Во сне люди становятся больше себя самих.
Им снятся сны на забытом родном языке.
Их сон бывает раскалён добела
или тих, как монетка в детском кулачке.

Усталые люди приходят домой спать.
Их сон — как странствие солнца вокруг земли.
И такое же странствие — их жизнь.



Мы в Facebook. Жмите:

Как скачать?


Вам может быть так же интересно:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *