Лучшие еврейские анекдоты. Из еврейской жизни. Часть 1



Лучшие еврейские анекдоты. Из еврейской жизни. Часть 1Ицик продал офицеру царской армии коня и сказал:
— Ваше благородие, его зовут Султан.
— Султан? Лучше я буду звать его Ицик!
— И будете не правы, ваше благородие. Как Ицик ваш конь не сможет даже переночевать в Петербурге. А как Султан он, глядишь, может стать офицером.

Первая мировая война. Россия. В офицерской компании заходит речь о том, как можно было бы наказать германских министров после победы.
— Бетмана Хольвега мы сошлем на необитаемый остров! — предлагает один.
Второй считает, что его надо казнить.
— Это все пустяки! — говорит третий. — Дадим ему паспорт еврея, и пусть живет в России.

Русская баллада с участием двух евреев.
— Как дела? Мы так давно не виделись!
— Ни плохо, ни хорошо. Средне.
— Что это значит?
— Ну, граф расторг со мной договор об аренде земли.
— Это плохо.
— Не так уж и плохо! Теперь я пивовар.
— Это хорошо.
— Не так уж и хорошо. Напротив моей пивоварни живет молодой офицер. Он завел шашни с моей женой.
— Это плохо.
— Не так уж и плохо. Жена офицера, такая красавица, утешается со мной.
— Это хорошо.
— Не так уж и хорошо. Представь, что из этого выйдет. Я сделаю его жене сына, и тот, несмотря на папу еврея, будет принят при царском дворе. А офицер сделает сына моей жене, и тот, несмотря на папашу дворянина, не сможет даже переночевать в Петербурге!
— Это мне не нравится!
— Ну вот, я же тебе говорю, что дела ни плохо, ни хорошо. Средне.

Гродненский губернатор был отъявленным антисемитом. Когда его отозвали с повышением в Петербург, гродненские евреи поздравляли его особенно горячо.
— Нечего притворяться, — сказал губернатор. — Я же знаю, вы меня терпеть не можете.
— Мы желаем вам счастья совершенно искренне! — запротестовал делегат от евреев. — Вы даже не представляете, ваше высокопревосходительство, как мы рады, что вы уезжаете в Петербург!

В городе ожидается погром. Группа молодых евреев вооружается, как может. Один юноша, узнав, что у еврея-домовладельца есть револьвер, просит отдать оружие им. Домовладелец, однако, считает, что в случае погрома оружие пригодится ему самому.
— Ладно, — говорит молодой человек. — А если полиция найдет у вас револьвер?
— Ха, найдет! — с триумфальным видом отвечает домовладелец. — Он закопан в земле, на глубине двух метров!

У евреев Восточной Европы, как и у славян, считается доброй приметой встретить человека с полными ведрами. И наоборот, пустые ведра — примета дурная.
Во время русского похода Наполеона деревенский еврей пошел к колодцу, но вернулся с пустыми ведрами. Жене он объяснил дело так:
— Наполеоновские солдаты шли по главной улице, а я не хотел, чтобы полные ведра принесли нашим врагам счастье. Потому и вылил воду обратно в колодец.
— Шлойме, — строго сказала ему жена, — кто ты такой, чтобы вмешиваться в спор императоров?

Когда Польша была частью Российской империи, евреям — если они были одеты в свои костюмы (лапсердак и штраймл, бархатная шапка с меховой опушкой) — вход в городской парк Варшавы был запрещен.
Варшавские евреи объясняли это так: «Адам был еврей, иначе его не выгнали бы из Эдемского сада. И это неправда, что он носил фиговый листок. Он носил лапсердак и штраймл, иначе его не приняли бы за еврея».

Полиция задержала еврея без документов.
— Я — ремесленник, — оправдывается он.
— И каково же твое ремесло?
— Я делаю виноградное вино: смешиваю изюм с водой.
— Чушь! — говорит полицейский. — Я тоже могу это делать.
— Чудесно! — отвечает еврей. — Значит, вы тоже имеете право здесь жить.

Чтобы получить вид на жительство в Петербурге, еврейский поэт Семен Фруг был зарегистрирован как слуга в доме еврея, купца первой гильдии (евреи, получившие такой титул, могли жить везде). Фруг говорил: «Петербург — самый высокообразованный город в мире: здесь даже лакеи — поэты!»

В местечке прошел слух: скоро ожидается погром. Так как казаки не только убивали евреев, но и насиловали еврейских женщин, то молодые девушки-еврейки попрятались, кто где мог.
В одно из таких тайных убежищ протискивается старая еврейка. Девушки удивляются:
— Бабушка, вы-то чего испугались?
Старуха, обиженно:
— А что, разве нет старых казаков?

Русский антисемит: «Все газеты за границей делают евреи!»
Российский еврей: «Несомненно. Поэтому они все к нам приходят обрезанными».

Живший в Англии еврей-филантроп сэр Мозес Монтефиоре приехал в Россию, чтобы лично выразить царю Николаю I протест в связи с новіми антиеврейскими законами. Но, побеседовав несколько раз с премьер-министром, он понял, что поездка его была напрасной. Один российский еврей спросил его:
— Во что обошлось ваше путешествие?
— В пять тысяч рублей.
— Обидно! Лучше бы вы остались дома, а пять тысяч послали нашему премьер-министру как взятку: тогда, глядишь, чего-нибудь и добились бы.

Получить паспорт для российского еврея было непростым делом.
Рабинович едет за границу с фальшивыми документами. Пограничник забирает все его бумаги, потом, возвращая их, спрашивает:
— Как ваше имя?
Рабинович ни жив ни мертв: он забыл, на какое имя выписан его фальшивый паспорт.
— В чем я точно уверен, — торжественно говорит он, — так это в том, что я не Рабинович!

В царской России евреи имели право проживать только в так называемой черте оседлости. Но представители некоторых профессий могли получить разрешение на жительство и в других городах России.
Два еврея идут по улице. Вдали показался жандарм.
— Слушай, — говорит один еврей другому, — у тебя же при себе разрешение на жительство. Давай ты кинешься бежать, жандарм погонится за тобой, а я тем временем спрячусь.
Так они и поступили. Жандарм бросается в погоню и хватает еврея. Тот показывает свои бумаги, они в полном порядке.
— Так… — удивляется жандарм, — а почему ж ты пытался удрать?
— Я не пытался удрать, — объясняет еврей. — Просто доктор прописал мне минеральную воду и велел побольше бегать. Вот я и бегаю.
— Но ты же все время на меня оглядывался. Почему не остановился?
— Ой, я подумал, доктор и вам прописал минеральную воду.

Бедный еврей задержан без паспорта за пределами черты оседлости.
— По какому праву ты живешь здесь без разрешения? — спрашивают его в полиции.
— Я живу? Ваше высокоблагородие, и вы называете это жизнью?

Царская Россия. Два еврея гуляют по московским улицам. Чтобы в них не узнали евреев, они беседуют, как могут, по-русски. Тут к ним подходит третий еврей и говорит:
— Ваш русский звучит как идиш. Говорите лучше на лошен кодеш (священный язык, иврит), тогда, я ручаюсь, все будут думать, что вы — гоим (неевреи).

— Официант! Принесите мне жаркое из зайчатины. Но я бы не хотел сломать себе зуб. Вы можете гарантировать, что заяц не был застрелен дробью?
— Ой, не смешите меня! Он вскрыл себе вены.

Деловой эмигрант-еврей в Лондоне прыгает в такси и бросает водителю:
— Ватерлоо!
— Станция метро? — переспрашивает водитель.
— Не смешите меня! Нет, конечно, поле боя!

Кон в аптеке:
— Мне крысиного яду.
— Вам завернуть?
— Не смешите меня: я крыс сюда пригоню.

Лейзер приближается, нагруженный пакетами, сумками, сетками, полными туалетной бумаги. Мориц, широко раскрыв глаза:
— Великий Боже! Ты что, всю туалетную бумагу скупил?
— Не смеши меня! Я ее несу из химчистки!

В бывшей ЧССР в обязанности работника отдела кадров входило наблюдение за сотрудниками и составление на них характеристик.
Прага. Кон ходит по кладбищу и не может найти могилы своих родителей. Заметив бородатого еврея, он спрашивает его:
— Вы здешний шамес?
— Не смешите меня: я кадровик!

Мандельбаум не знает французского. В Ницце он собирается нанять фиакр. Найдя в путеводителе подходящую фразу, он обращается к бородатому кучеру, произнося слова, как они пишутся: «Es tu libre, cocher?» («Ты свободен, кучер?» В фонетическом прочтении звучит на идиш примерно как: «Ты предпочитаешь кошерное?»)
Кучер, «южный француз», обиженно:
— Ой, не смеши меня! Нет, я предпочитаю трефное.

Гость в ресторане:
— Телячью грудинку.
— В соусе? — спрашивает официант.
— Не смешите меня! В бюстгальтере!

Благочестивый житель местечка добровольно берет на себя роль хазана в синагоге. Поет он отвратительно. Но ни у кого не хватает смелости сказать ему об этом. Наконец за дело взялся старик Гершкович. Он приходит к хазану с парой драных башмаков и просит:
— Поставь мне новые подметки!
— Я вам что, сапожник? — презрительно отвечает тот.
— Не смеши меня! Нет, ты хазан!

Двое пассажиров сидят в купе. Поезд трогается.
— Мне кажется, мы уже тронулись.
— Ой, не смешите! Это дома вокруг поехали!

Шлойме покупает колючую проволоку.
— Это вам для ограды?
— Не смешите меня: нет, хочу связать себе майку-сеточку!

Зильберман сидит в купе; напротив него дама. Вдруг, о ужас, у него вырывается известный звук.
— Боже, какой мужик! — вскрикивает шокированная дама.
— Не смешите меня: раньше вы думали, перед вами барышня?

В аптеке:
— Дайте мне на десять пфеннигов слабительных таблеток.
— Вам упаковать?
— Не смешите меня! Я их так домой покачу.

— Вы мне вчера продали мех, — говорит старьевщик. — Так вот: там вши водятся!
— Не смешите меня! За эти деньги я вам райских птичек туда поселю!

Приезжий, в гостинице:
— А клопов в постели нет?
— Не смешите меня! — отвечает хозяин. — Они живут в вазе с цветами.

— Послушайте, хозяин! В моей постели — клопы!
— Ой, не смешите меня! За эту цену вы хотите в постели Грету Гарбо?

Шмуль в гостях у дяди Ицика. Вдруг он кричит в ужасе:
— Дядя, на стене клоп!
— Не смеши меня! А что я, по-твоему, должен иметь на стене: Рембрандта?

Ицик ночует у своего двоюродного брата Шмуля. Утром он жалуется:
— Ой, я совсем не мог спать! У тебя блохи везде так и скачут!
— Не смеши меня! Может, ты думал, для тебя тут кордебалет будет скакать?

На Фридрихштрассе в Берлине (в свое время улица пользовалась не слишком хорошей репутацией). Баба кричит вслед еврею в лапсердаке:
— Эй, еврей!
— Ой, не смеши меня! Кто же еще — хонте (проститутка), что ли?

Два еврея, оживленно беседуя, идут по улице. Вдруг один падает в открытый люк. Другой, не заметив этого, идет дальше, продолжая говорить. Обнаружив наконец, что собеседника рядом нет, он возвращается и видит, что тот застрял в люке.
— Ты что, упал туда?
— Не смеши меня! Я там жить собираюсь…

— Знаешь, я прохожу курс лечения гормонами.
— Конечно, чтобы угодить своей кошечке?
— Не смеши меня! Я что, буду делать это ради своей старухи?

Шмулю в больнице ставят клизму. Он охает, дергается.
— Что, слишком горячо?
— Ой, не смешите меня! Слишком сладко!

Шмуль примчался на вокзал, но увидел только хвост уходящего поезда.
— Опоздали на поезд? — сочувственно спрашивает его начальник станции.
— Не смешите меня! Я его спугнул!

Шмуль спрыгнул с трамвая и приземлился на задницу.
— Упали? — сочувственно спрашивает его прохожий.
— Ох, не смешите меня : я так из трамвая всегда выхожу!

В сквере играет прелестный белокурый мальчик. Какой-то мужчина спрашивает его участливо:
— Тебя как зовут, крошка?
— Мориц Полачек.
Взрослый, медовым голосом:
— А когда ты слушаешься мамочку, она, конечно, зовет тебя Мойшеле?
— Ой, не смешите меня. Она мне говорит: Полачек!

Раввин сидит в экипаже; дорога идет в гору. Он видит дорожных рабочих, которые мостят улицу, и спрашивает кучера, зачем это нужно.
— По мощеной улице в гору ехать гораздо легче, — объясняет тот.
Но, спускаясь по другой стороне холма, они снова видят рабочих, которые мостят улицу.
— Когда мостят дорогу, ведущую вверх, — мудро замечает раввин, — это я понимаю. Но зачем мостить здесь, где она идет вниз?

— Моя лошадь уже не один раз окупила свой корм, — размышляет кучер. — Так что у меня есть все причины быть благодарным. Что бы я делал, если бы Господу, слава Ему, пришло в голову посадить лошадь в экипаж, а меня запрячь?

— Мой коняга, — говорит кучер, — он же одновременно и хасид (благочестивый) и цадик (праведный), и анав (смиренный): не заглядывается на женщин, постится от шабеса до шабеса и не лезет вперед. а всегда довольствуется последним местом…

Кучер — торопящимся пассажирам:
— Зачем погонять бедных животных? Поверьте мне, я своих лошадей знаю. Если они захотят, помчатся, как черти!
— А почему тогда мы еле ползем?
— Что я могу сделать? Они еще ни разу в жизни не хотели никуда мчаться!

Бедный кучер приучал свою лошадку поститься. Сначала он давал ей корм раз в день, потом раз в два дня, потом — в три дня.
Потом она легла на землю и умерла.
— Ох, — жалуется кучер, — она уже так привыкла поститься! Надо же было ей как раз теперь лечь на землю и умереть!

Кучер-еврей безжалостно хлещет свою лошаденку. Другой еврей не в силах на это смотреть — и, решив сыграть на вере в переселение душ, говорит кучеру:
— Ты разве не знаешь, что в этой лошади может скрываться душа еврея, наказанного за грехи?
— И пусть себе! — невозмутимо отвечает ему кучер. — Если еврей взялся быть лошадью, пускай тянет!

Барышник всучил неопытному покупателю хромую лошадь. Тот заметил это после того, как расплатился, и принялся причитать и жаловаться на судьбу. Народ, собравшийся вокруг бедолаги, требует от барышника, чтобы тот вернул деньги.
— Что вы за люди? — недоволен барышник. — У лошади хромая нога — и вы уже поднимаете крик! А почему никто не вспомнит, что у нее еще три здоровых ноги?

Кучер вез раввина в дальнюю поездку и по дороге жаловался на несправедливость жизни. Вот раввина везде встречают с почестями, преподносят подарки, а на него, кучера, смотрят как на последнюю собаку.
Раввин старается утешить кучера: эти почести — награда за долгие годы тяжелой учебы.
— Ты бы, — сказал он, — в моей шкуре не смог, да и не захотел бы пробыть даже часа.
Тогда кучер предложил раввину для пробы поменяться одеждой. Тот согласился.
Так они въехали в какой-то городок. Переодетого кучера обступили люди, а настоящий раввин сидел в углу, и никто не обращал на него внимания. Тут вперед вышел почтенного вида еврей и обратился к мнимому раввину:
— Есть в Талмуде одно место, насчет которого мы спорим. Вы могли бы, наверное, нам его объяснить.
Кучер бросил взгляд на книгу и сказал снисходительно:
— И это вызывает у вас трудности? Да у нас в городе с такими вопросами справится даже самый простой человек. И я вам это сейчас докажу. Эй, кучер, иди сюда, растолкуй господам это место!

Раввин нанял для поездки экипаж. Едут они, едут, подъезжают к холму. У подножья кучер говорит:
— Ребе, эта лошадь — совсем старая и немощная. Будьте добры, слезьте и помогите мне толкать экипаж.
Раввин, в меру своих сил, помогает. Они поднимаются на холм, раввин собирается сесть в экипаж.
— Нет, ребе, — опять просит кучер, — тормоза у экипажа плохие, помогите мне его придержать, чтобы его не понесло!
Раввин помогает снова…
Когда они прибыли к месту назначения, раввин отсчитал сумму, на которую они договаривались, и сказал:
— Почему я тебя нанял, ясно: мне нужно было сюда по делам. Почему ты взялся меня отвезти, тоже понятно: ты и твоя семья должны как-то жить… Но что тут, в конце концов, делает лошадь?

Зима в Польше. Два еврея, засунув руки глубоко в карманы, молча бредут по снегу.
— Что с тобой? Ты почему молчишь? Заболел?
— Вот еще! Просто не хочу руки отморозить!

В чем разница между Гранд-отелем и кошерным рестораном?
В первом слышно, как люди разговаривают, и видно, как они едят.
Во втором видно, как люди разговаривают, и слышно, как они едят.

— Представь, Янкель отморозил себе обе руки!
— Боже милостивый, чем же он теперь будет говорить?

— Мойше, что такое пантомима?
— Очень просто: это когда люди разговаривают, хотя ничего не говорят.

— Он говорит, и говорит, и говорит. Но что он говорит, он не говорит!

— Ты думаешь, я молчу? Я просто ничего не говорю!

Про уличного торговца, который спускается по лестнице, перешагивая через три ступеньки:
— Какой темпераментный человек! Он говорит даже ногами!

На маленькой железнодорожной станции в США. Два еврея, оживленно жестикулируя, прогуливаются по платформе. К ним подходит дежурный по станции и просит:
— Господа, беседуйте, пожалуйста, за туалетом. Иначе машинист скорого поезда подумает, что вы подаете сигнал экстренной остановки.

Библиотека в Нью-Йорке. В углу, где стоят еврейские книги, вместо «Quiet please» написано — «Ша!».

Айзенштадт на своем экипаже прибывает ночью в какое-то захолустное местечко. На постоялом дворе он снимает комнату, собираясь немного поспать, а кучера Айзика оставляет в экипаже, чтобы стерег лошадей.
Тем не менее Айзенштадт не спокоен. Около полуночи он подходит к окну и спрашивает:
— Айзик, ты не спишь?
— Не сплю, — отвечает Айзик.
— Что ты делаешь?
— Размышляю.
— О чем же ты размышляешь?
— Я размышляю: когда выкапывают котлован для нового дома, куда девается вынутая земля?
— Ладно, размышляй дальше.
Проходит еще час. Айзенштадт опять не спокоен.
— Ты не спишь, Айзик?
— Не сплю, размышляю.
— О чем размышляешь?
— Я размышляю: когда из трубы поднимается дым, куда он потом девается?
— Ладно, размышляй дальше.
Проходит еще час; скоро утро. Айзенштадт спрашивает в третий раз:
— Айзик, ты не спишь?
— Не сплю, размышляю.
— О чем?
— Вот о чем: всю ночь я не спал и смотрел в оба — куда же делись лошади?

Два бедных еврея распрягли у спящего крестьянина лошадь и спрятали ее в лесу. Но душа у них не на месте: ведь когда крестьянин проснется, он переполошит народ, они обыщут окрестности, найдут воров, безжалостно изобьют их и заберут лошадь… Йойне говорит Шмулю:
— Положись на меня. Я кое-что придумал! — И, встав, перед телегой, надевает на себя упряжь. А товарищу велит отвести лошадь на ближайшую конную ярмарку…
Проснувшись, крестьянин ужасно удивился, увидев вместо лошади еврея в лапсердаке. А еврей ударился в слезы и стал рассказывать:
— Когда мы, евреи, согрешим, Бог карает нас, превращая в животных. Вот я согрешил — и стал лошадью. Я раскаялся, и теперь я опять человек. Но ты купил меня, и я должен теперь, уже как человек, тащить твою телегу!
Крестьянин даже заплакал от жалости.
— Ни за что! — сказал он. — Бог тебя простил — значит, и я должен тебя простить и отпустить на все четыре стороны. Вот тебе гульден, ступай с миром домой!
Но крестьянину теперь нужна новая лошадь. Он отправляется на конную ярмарку — и что он видит: там стоит его лошадка! Крестьянин подходит к ней и, ткнув ее кулаком в бок, лукаво шепчет:
— Ну что, плут? Опять согрешил?

Встречаются как-то два еврея:
— Мойша, почему ты такой расстроенный?
— Вчера от меня ушла жена.
— Какое горе…
— Конечно, горе. Да еще какое! Вчера ушла, а сегодня вернулась.

— Хаим, ты знаешь, кто такой Карл Маркс?
— Нет.
— Вот пошел бы со мной в вечерний университет марксизма-ленинизма — так узнал бы.
— А ты знаешь, кто такой Кац?
— Нет.
— А Кац ходит к твоей жене, пока ты в своем университете сидишь.

Наум, сидя в гостях у Мойши, замечает, что женщина, накрывающая им на стол, очень некрасива.
— Мойша, это и есть твоя хваленая горничная?
— Скажите, пожалуйста, он так и держит меня за идиота. Стал бы я брать в горничные такую уродину. Это моя жена.

Как говорит жене:
— Знаешь, дорогая, если один из нас умрет раньше другого, я перееду в другой город.

Маленький Изя спрашивает у отца:
— Папа, что такое процветание и что такое кризис?
— Ну как тебе объяснить. Процветание — это шампанское, «Мерседес» и красивые женщины, а кризис — это метро, ситро и твоя мама.

Жена говорит:
— Моня, нам надо купить шторы в ванную.
— Зачем?
— Напротив общежитие, там в окне молодые люди.
— Зачем нам лишние расходы? Они тебя увидят и купят шторы сами.

— Есть хочу, — жалуется сын-подросток.
— Увы, — вздыхает отец, — у нас в доме нет ни куска хлеба. Но есть выход. У наших соседей еды много. Конечно, выпрашивать милостыню неприлично. Но ты можешь просьбу спрятать под шуткой. Например, ты приходишь к ним и кричишь: «Угадайте, кто я?». Они, конечно, скажут, что ты осел или верблюд, потому что тебя все знают как большого дурня. Тогда ты скажешь: «Нет, я голодный осел!». Они засмеются и дадут тебе поесть…
Сын подходит к соседу и спрашивает:
— Угадайте, кто я?
— Скотина, — отвечает сосед.
— Нет, — весело возражает парнишка, — мне бы поесть!

Житель Хелма пишет письмо. Пишет очень большими буквами.
— Зачем так крупно? — с любопытством спрашивает его знакомый.
— А я пишу своему глухому дяде.

Ночью в Хелме случился пожар; все евреи сбегаются его тушить. Один из них радостно восклицает:
— Какое счастье, что горит именно здесь! Иначе как бы мы видели, куда лить воду?

В кухне хелмского дома собака залезла на стол и лижет сливки из блюдца. Рядом стоит слуга и не шевелится. Входит хозяйка и, видя это, кричит в ярости:
— Ты поему не гонишь собаку?
Слуга:
— Она вчера порвала мне штаны, с тех пор я сердит на нее и с ней не разговариваю.

Хозяин велит слуге-хелмцу разбудить его в пять утра. Слуга расталкивает его в три часа ночи:
— Я только хотел вас успокоить: вы можете спать еще целых два часа!

Еврей приходит домой и видит: его дочь втирает водку в кожу на голове. Он возмущенно кричит:
— Ты на что это расходуешь дорогую водку?
— Врач сказал, так волосы будут лучше расти.
— Что за чушь! Если бы это была правда, у меня давно бы выросла изо рта борода до самой земли!

— Вы все время мне говорите, чтобы я бросил пить. Но ведь даже мудрый Соломон пил!
— Откуда ты взял, что он пил?
— А иначе разве был бы он мудрым?

У пьяницы Йоселя была коза. Однажды она заболела. Йосель попытался лечить ее водкой, но она не стала пить водку и издохла.
Йосель собрался продать ее шкуру и пропить. Жена запротестовала. Йосель, негодуя, кричит на нее:
— Вот коза — не пила и издохла. Ты хочешь, чтобы я тоже не пил и издох, как коза?

— Вот вы говорите, что я должен бросить пить. Вам говорить хорошо. А ведь я почему пью? Чтобы утопить свои несчастья.
— И что, утопил?
— Нет. Чем больше я пью, тем быстрее они всплывают на поверхность.

Меламед потерял работу и стал пить. Люди уговаривают его: возьми себя в руки, перестань пить и тогда тебя снова примут на службу.
— Ничего себе логика! — отвечает меламед. — Я даю уроки, чтобы иметь возможность пить. А теперь я должен перестать пить, чтобы иметь возможность давать уроки!

— Доброе утро, Айзек. Выпьешь стопочку?
— Нет. Во-первых, сегодня пост. Во-вторых, я дал зарок, что никогда больше пить не буду. В-третьих, сегодня с утра я три стопки уже опрокинул. В-четвертых — налей еще одну!

Для ресторана Франкфуртской биржи искали нового арендатора. К президенту биржи Хохбергу явился претендент, ресторатор-еврей по имени Катценштейн; он и получил место. А через некоторое время в прессе разразился скандал: выяснилось, что Катценштейн намерен сделать свой ресторан кошерным!
Раздосадованный Хохберг вызывает Катценштейна и спрашивает его:
— Господин Катценштейн, в газетах пишут, что ваш ресторан вы сделали кошерным. Это правда?
— Разумеется, правда, господин президент. Я как правоверный еврей не стану держать трефное заведение.
— Но среди наших клиентов есть христиане! Что вы будете делать, если кто-нибудь из них закажет ветчину?
— Не вижу никаких проблем. Если кто-нибудь закажет ветчину, я отрежу ему кусок копченой кошерной телячьей грудинки. И все в один голос будут твердить, что такой вкусной ветчины они еще в жизни не ели.

В старые патриархальные времена некий франкфуртский коммерсант ежедневно предоставлял своим служащим возможность позавтракать за его счет. Однажды (дело было в пятницу) на завтрак была говяжья колбаса; недавно принятый на службу швейцар отказался ее есть, сказав, что он католик и по пятницам не может есть мясо.
Когда ученик, который разносил завтрак, рассказал о случившемся патрону, тот пришел в ярость:
— Как, этот субъект отказывается от моего завтрака? Да я его сейчас же вышвырну, чтоб и духу его здесь не было!
— А что он сделал плохого? — скромно заметил ученик. — У нас, евреев, тоже есть запреты — не едим же мы свинину…
— Ах ты, молокосос! — вспылил патрон. — Ты что, хочешь сказать, что наши священные обычаи подобны какой-то идиотской чуши?

Родители маленького Сами перебрались в Нью-Йорк из Польши, они любят еврейскую кухню. Сами родился уже в Нью-Йорке и признает только американскую еду, молоко и простокваша — не в счет. То, что он не хочет хотя бы попробовать восхитительные домашние креплах, разбивает мамаше сердце. Она ведет Сами к психоаналитику, и тот говорит ей:
— Вы должны один раз приготовить креплах у мальчика на глазах — тогда он почувствует вкус к нему!
Мать берет Сами с собой на кухню. Она очень тонко раскатывает тесто, потом начинает готовить начинку: поджаривает в гусином жире мелко нарезанный лук. Сами втягивает носом аромат и облизывается. Мать кладет на сковороду с луком мелко нарубленный фарш, добавляет приправы. Фарш шкворчит, Сами глотает слюну. Мать вырезает из теста небольшие кружочки и на каждый кладет ложечку начинки. У Сами глаза чуть не вылезают на лоб. Мать соединяет края кружков, защипывая их и с триумфальным видом бросает в кипящую воду. Сами, совершенно зачарованный, смотрит в кастрюлю и вдруг вскрикивает:
— Тьфу ты! Да это же креплах!

—  Вы уже слышали, — спрашивает еврей, — об ужас­ном несчастном случае на железной дороге между Варша­вой и Краковом? Это было в пятницу, во второй половине дня, пути занесло снегом, поезд то и дело останавливался, команда снова и снова расчищала путь. После этого поезд ехал очень быстро, чтобы наверстать опоздание, он несся, и несся… и несся уже среди шабеса!

Еврей сидит в купе — и вдруг разражается жалобными криками:
— Евреи, я потерял бумажник!
Пассажиры, проникнувшись к нему состраданием, спе­шат на помощь и принимаются искать бумажник. Бумаж­ника нигде нет. Тогда один из пассажиров, утомившись от поисков, спрашивает:
— А вы в карманах пальто посмотрели?
Еврей, испуганно:
—  Но если бумажника и в пальто не окажется — тогда я пропал!

Сидят в купе гой и еврей. Вдруг у еврея зеленеет в гла­зах, его начинает корчить от боли.
—  Ой, живот болит! — стонет он. — Я первый раз еду в поезде. Мне плохо!
— Идите до конца вагона, — говорит его спутник, — там есть дверь, на ней написано «Входите туда и справляй­те свои дела».
Еврей ушел, но через минуту вернулся; его опять корчит.
— Там на двери написано «Занято», — жалуется он.
— Ничего страшного. В другом конце вагона есть такая же дверь.
Еврей уходит — и в отчаянии возвращается: там тоже написано «Занято».
— Делать нечего, — говорит гой. — Давайте я отвернусь, а вы расстелите на полу газету… Потом все выкиньте в окно.
Сказано — сделано. В купе жуткая вонь. Гою становит­ся плохо, он нервно закуривает сигару. И слышит за спи­ной укоризненный голос еврея:
— Послушайте! Мы же в вагоне для некурящих!

Поезд переполнен. Какая-то старая еврейка спит, зани­мая целую скамейку. Никому не хватает решимости ее по­беспокоить.
Тут подходит Мендель и трясет ее за плечо:
— Мазлтов (пожелание счастья), бабушка!
—  Большое спасибо, — говорит старуха, — садитесь ко мне! Но с какой стати мазлтов?
— Я вижу вас в первый раз после вашей свадьбы!

В поезде Краков-Жешув беседуют молодой польский офицер, по всей видимости выходец из еврейской интелли­генции, и старый еврей в лапсердаке. Когда они подъезжа­ют к какому-то захолустному городку, старый еврей со сле­зами в голосе говорит:
— Посмотрите, пан лейтенант: в этом местечке печаль­ный рок настиг моего бедного отца — да покоится он в мире!
Офицер вскакивает и стоит, отдавая честь, пока поезд проезжает местечко.
— …А здесь, — продолжает старый еврей, когда за окном показывается соседняя деревня, — он снова открыл свое дело.

Поезд идет в Галицию. В купе сидят еврей и офицер. На полустанке в поезд садится еще один офицер, более вы­сокого ранга. Первый офицер вскакивает и представляется:
— Фон Розенберг.
Вошедший отдает честь и говорит:
— Фон Хохенфельс.
Тогда и еврей встает, кланяется и сообщает:
— Фон Лемберг (из Лемберга, т.е. Львова).

В вагонном купе сидят напротив армейский капитан и еврей. Еврей достает из кармана футляр с сигарами, выни­мает сигару, закрывает футляр, обрезает кончик сигары, су­ет ее в рот и вынимает коробок спичек. Когда спичка заго­рается, капитан вскакивает, выхватывает сигару у еврея изо рта и выбрасывает ее в окно.
— Что вы позволяете себе? — возмущается еврей.
— Здесь вы курить не будете! — отвечает капитан.
— Но я ведь и не курил!
— И не будете совершать никаких приготовлений к этому!
Вскоре после этого капитан достает газету и разворачи­вает ее. Только он собирается читать, как еврей выхватыва­ет газету у него из рук и вышвыривает ее в окно.
— Что вы себе позволяете?! — кричит капитан.
— Здесь вы не будете ср…! — отвечает еврей.
— Но я ведь и не ср…!
— И не будете совершать никаких приготовлений к этому!





Мы в Facebook. Жмите:

Как скачать?


Вам может быть так же интересно:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *