Один сионистский деятель отвечал на вопрос интер­вьюера, понравились ли ему американские евреи.
—  У меня создалось впечатление, — сказал он, — что Христофор Колумб был единственным американским ев­реем, начавшим свою карьеру не чистильщиком обуви и не разносчиком газет (Колумб происходил из маранов, насиль­ственно крещенных испанских евреев.).

Вейцман, первый президент Израиля, сказал американ­скому президенту Трумэну: (далее…)

Макс Рейнхардт, который очень любил барочную рос­кошь на сцене и в частной жизни, устроил в своем зальцбургском замке большой прием. В окружении слуг с факе­лами он встречает гостей на лестнице под открытым небом. Его друг Либштокль подъезжает, выходит из экипажа и за­стывает на месте.
— Что случилось, Макс? — спрашивает он. — Короткое замыкание?

Любовница Либштокля, оперная певица, гастролирует в Мюнхене. Ночью, после спектакля, она шлет ему беско­нечно длинную телеграмму о том, что Его Величеству бы­ло угодно принимать ее в придворной ложе и т. п.
Разбуженный среди ночи (далее…)

Шоттлендер дружелюбно говорит только что принято­му ученику:
—  Поначалу вы будете наклеивать марки, подметать кон­торские помещения, снимать копии с писем. Потом вы перей­дете в бухгалтерию. Только в кассу вам пока нельзя. Вы слиш­ком молоды. Для кассы нужен более опытный человек. Что значит — хочу работать в кассе? Это место требует доверия! (Злобно.) Во-первых, я вас совсем не знаю. Во-вторых, недо­зрелый юнец вообще не подходит для кассы. (Уже орет.) (далее…)

На бирже кто-то подошел к Фюрстенбергу с вопро­сом:
— Скажите, пожалуйста, где здесь туалет?
—Здесь нет туалетов, — ответил Фюрстенберг. — Здесь все справляют нужду друг другу на голову.

Богатый берлинский коммерсант-выкрест показывал старику Фюрстенбергу свою недавно обставленную виллу.
— Столовая — стиль Людовика Пятнадцатого, — пояснял он. — Мой (далее…)

В конце двадцатых годов, после очередного скандала на фондовой бирже, Фюрстенберг выходит из здания биржи вместе со своим знакомым.
— Если так пойдет и дальше, — говорит тот, — нам всем придется просить милостыню.
— Я тоже так думаю, — отвечает Фюрстенберг. — Толь­ко спрашивается — у кого?

На вопрос знакомого, что представляет собой Вальтер Ратенау, Фюрстенберг ответил так:
— Недавно я увидел в витрине великолепные гравюры и подумал: если такое у них в витрине, то какие замечатель­ные работы должны быть внутри? Я вошел внутрь — и что я могу сказать? (далее…)

К своему дню рождения Фюрстенберг попросил у всех родственников фотографии, вклеил их в альбом и принес его в свой банк. Там он показал альбом швейцару и строго сказал:
— Если придет один из этих, меня на месте нет!

Фюрстенберг взял своего сына в компаньоны.
—  Хорошо ли это будет — отец и сын в одном деле? — спрашивают его.
— Не беспокойтесь, — отвечает Фюрстенберг (далее…)

1932 год, Берлин. Рядом с домом Макса Либермана находилась вилла, в которой разместилась школа команд­ного состава СА. Однажды один из штурмовиков наблюдал через забор, как Либерман пишет картину. Наконец он об­ратился к живописцу:
— Для еврея вы, господин профессор, вполне прилично пишете.
На что Либерман ответил:
— Для штурмовика вы вполне прилично разбираетесь в искусстве.

Когда Гитлер пришел к власти, Либерман так отозвал­ся о политическом положении в стране: (далее…)

Дама, заказывая знаменитому берлинскому импресси­онисту Максу Либерману свой портрет, озабоченно спро­сила, будет ли портрет действительно похож на оригинал.
—  Я напишу вас более похожей, чем вы есть! — пообе­щал Либерман.

Даме, которая слишком часто перебивала его во время сеанса, Либерман сказал: (далее…)

Писатель Людвиг Фульда: «Чтобы драматург мог иметь успех в Берлине, ему нужно либо успеть умереть, ли­бо быть извращенцем или иностранцем. А лучше всего — мертвым извращенцем и иностранцем сразу».

В комнату композитора Морица Московски вошел его коллега со словами:
— Тьфу, дерьмо, а не погода!
На это Московски: (далее…)

К юбилею одного венгерского поэта знатного проис­хождения его друзья выкупили давно проданное родитель­ское имение. По этому случаю еврейский поэт Иозеф Кис сказал своим друзьям:
— Когда у меня будет юбилей, вам это встанет куда де­шевле. Я унаследовал от своих родителей посох нищего — и он пока все еще у меня.

Критик — еврейскому драматургу Якобу Адлеру:
— Я знаю человека, который заплатил бы миллион за то, чтобы вас увидеть. Он так сказал вполне серьезно.
— В самом деле? — переспросил польщенный Адлер. (далее…)